В нашей рубрике публиковалось интервью Владимира Высоцкого, напечатанное 5 июля 1974 года в газете «Комсомолец Татарии» («Вагант». 1992. №10. С. 15). Спустя 15 лет журналист, беседовавший с поэтом, опубликовал воспоминания об этой встрече и полный текст интервью, который мы и предлагаем здесь нашим читателям.

«...Я ПРИДУ ПО ВАШИ ДУШИ»

           Многое из этого рассказа до сих пор было известно только моим друзьям и близким. А давние читатели «Комсомольца Татарии», наверно, вспомнят мое интервью, взятое у Владимира Высоцкого в июне 1974 года во время гастролей Театра на Таганке в Набережных Челнах. Тогда оно было опубликовано в форме монолога Высоцкого и с большими сокращениями. Ничего я пока не писал о других, пусть и очень кратких встречах с Высоцким. Может быть, читателям будет интересно узнать обо всем этом. Нашей встрече с Высоцким в этом году исполняется 15 лет. И вот уже девять лет, как его нет среди нас.

<...>

           ...Во второй день нового 1976 года я стоял здесь вечером перед началом спектакля. Мела поземка, искрился снег на свету. У дверей и в переулке никого не было, как ни странно. Но вот с Верхней Радищевской по заснеженной мостовой сюда почти бесшумно подъезжает приземистый и широкий автомобиль. Останавливается. Отсвечивает серебристый борт, сверкает эмблема. Внутри зажегся свет. Я увидел за рулем Высоцкого и отошел в сторону. Он поднял голову, подсветка снизу углубила тени на его усталом, сумрачном лице. Он чуть помедлил, посмотрел прямо перед собой, потом оглянулся и выключил свет. Вышел на снег, глянул в мою сторону и шагнул к двери. Она закрылась за ним.
           Я впервые увидел Высоцкого – одного. И не рванулся к нему, не побежал. Просто не посмел.
           Полтора года назад я вел себя иначе. И едва все не испортил. Тогда, в июне 1974-го Театр на Таганке приехал на гастроли в Набережные Челны. Я работал корреспондентом «Комсомольца Татарии» в областном штабе ССО. Сезон только начинался. На КамАЗ съезжались стройотряды из разных городов. Я предложил нашему редактору Жене Ухову: «Давай съезжу в Челны, напишу о студентах-строителях и возьму интервью у Высоцкого». В том, что это удастся, я был уверен, как, наверно, всякий начинающий журналист. Мне быстро оформили командировку, и через день я уже был в Набережных Челнах.
           В комсомольском штабе стройки договорился о маршрутах и встречах на завтра, сделал первые заметки и пошел в ДК «Энергетик», где по вечерам шли спектакли. (Возможно, челнинцы со временем сделают здесь хотя бы мемориальную надпись о Высоцком).
           Весь следующий день мы с фотокором Володей Зотовым пересекали огромные пространства КамАЗа, стройки завода и нового города. Встречались со множеством людей, записная книжка моя пополнялась фактами и именами, а Володя не выпускал из рук камеры.
           А вечером я вновь был в ДК «Энергетик». Спектакль – «Антимиры». До начала оставалось полчаса. Я курил в левом боковом фойе перед входом в гримерные и на сцену.
           Вдруг – открываются двери. Входит много людей. Наверно, весь мужской состав театра. Шум, говор, смех. Хмельницкий, Золотухин, Фарада, Граббе, еще кто-то, кого я не знаю, а в центре всей группы – ниже всех ростом, прямой и чуть насмешливый – Высоцкий. На нем коричневая рубашка, узкие и потертые брюки, темные туфли – это отпечатывается в глазах, а все остальные становятся просто разноцветным фоном. Я бросаюсь к нему. Он задерживается, а другие актеры проходят к двери на сцену. Высоцкий смотрит на меня немного снизу вверх, спокойно, без улыбки. Я выпаливаю разом: «Добрый вечер, извините, пожалуйста, я из молодежной газеты, хотел бы написать о вас».
           «Что ж, ловите меня, – говорит он и направляется к двери. – Завтра у нас концерт в 10 утра. Приезжайте, за кулисами поговорим». Такого приема я не ожидал.
           – Но этого же мало, – возражаю ему, – что там десять-пятнадцать минут, этого мало.
           – Ну, а больше времени я вам просто не могу дать, – твердо говорит он, выделяя слово «больше». Он поднимается по лестнице, а я читаю висящее внизу расписание спектаклей и выступлений артистов. В нем изменения. Утреннего концерта завтра нет, а Высоцкий пока этого не знает. Когда он спустился из гримерной, я указал на расписание: «Что делать?» – «Да, действительно, – протянул он. – Тогда приходите завтра на «Доброго человека». Первый акт у меня свободен – поговорим». И протянул ладонь, сухую и жесткую.
           – А вы сегодня будете играть? – спросил я, все еще не веря, что увижу его на сцене.
           – Конечно, – как-то удивленно ответил он. – Для этого я и прилетел.
           Спектакль закончился в двенадцатом часу. На «поклоне» Высоцкий стоял на авансцене крайним справа. Зал долго не отпускал его. Ему дарили цветы, а какие были овации! И я, возбужденный безрассудной нетерпеливостью, снова подошел к нему у выхода из ДК: «Можно, я провожу вас до гостиницы, по дороге поговорим».
           Он поднял голову и уже по-дружески просто сказал: «Ты знаешь, честное слово, я страшно устал. Не спал две ночи, а потом – спектакль... Давай до завтра, как договорились?»
           – А в каком номере вы живете?
           – В сорок седьмом.
           Я отступился и пожелал ему спокойной ночи. «Счастливо», – ответил он.
           С букетом тюльпанов, опущенным вниз, в одной руке и с гитарой – в другой он пошел к подземному переходу вместе с другими артистами, а за ними двинулась густая толпа людей, челнинские пацаны толпились по сторонам на велосипедах.
           Ночь прошла душная, пыльная, а наутро ноги сами понесли меня в гостиницу «Кама». Нетерпению моему уже не было предела. Я постучался в 47-й номер. Высоцкий открыл дверь в рубашке на голое тело, с пучком зеленого лука в руках. Увидев меня, он был поражен: «Но мы с вами договорились на вечер!» Я замялся и попытался оправдаться: «Я думал, что у вас опять что-нибудь изменилось...»
           – У меня никогда ничего не меняется! – прозвучало мне в ответ. – Так мы с вами и вечером не будем разговаривать! – Он резко шагнул в ванную и повернулся ко мне спиной.
           Я закрыл дверь и вышел. День был испорчен, и винить, кроме себя, было некого.
           Но все же вечером со слабой надеждой я поднялся в гримерные комнаты ДК «Энергетик». В одной из них я увидел ту же компанию. Высоцкий сидел на столе в белых плавках. Говорили о чемпионате мира по футболу, и он предрекал победу голландцам. Заметив меня, кивнул и сказал: «Подожди немного, я сейчас».
           После общего выхода на сцену Высоцкий поднялся наверх, и мы прошли в пустую гримерную. Он сел в угол к стене слева от входной двери. Я – напротив. Между нами – журнальный столик. Он положил на него пачку «Уинстона» и зажигалку. Я достал из кармана куртки записную книжку и спросил: «Вы не против?» – «Пожалуйста, пожалуйста», – согласился Высоцкий.
           Дверь открылась. Вошла Мария Полицеймако с таблеткой и стаканом воды. Он, играя или серьезно, придирчиво спросил: «Вода кипяченая?» – «Да, да, Володя, кипяченая». Выпил, поблагодарил. И – повернулся ко мне...
           Сейчас даже невозможно представить, как мало мы знали о нем 15 лет назад, ведь почти не было ни статей, ни интервью – только записи и слухи. Знали – живет в Москве, актер Театра на Таганке. Знали, что почему-то не вышли фильмы с его участием: «Интервенция» и «Последний жулик». В разговоры о том, что он сидел, мы не верили. Сам я знал к этому времени около 90 его песен, в основном «блатного», военного и спортивного цикла. Многие его главные песни, в том числе и лирические, до нас еще не дошли. Конечно же, интерес к нему был огромен, и я очень ждал этой встречи. Но все же вряд ли кто из нас подозревал, что за человечище живет рядом с нами.
           Высоцкий глянул на меня. Абсолютно спокойный, чуть тяжелая голова, короткие каштановые лохмы, бледная, сухая кожа лица, треугольный вырез на черном свитере, черные джинсы, руки свободно лежат на коленях. И все же была в нем какая-то сдержанная напряженность, как перед прыжком или хорошим, точным ударом.
           У меня было подготовлено восемь вопросов к нему, и я не очень уверенно начал с первого:
           – О вас ходит много разных слухов. Расскажите, пожалуйста, о себе.
           Он начал медленно, как бы нехотя: «Что рассказывать? Родился и вырос в Москве. Коренной москвич». (Этого я не знал). Пауза. «Жил на Большом Каретном. Там у меня старый друг. И вообще было много друзей».
           Я прерываю: «Песни «В этом доме большом» и «На Большом Каретном» написаны для них?»
           – Да, для них. Жили мы там...
           Я снова прервал его, и этого до сих пор не могу себе простить. Пытаюсь рассказать о том, что когда-то тоже пытался сочинить песню из «блатного» фольклора, но неудачно.
           Он потупил голову и промолчал. Потом продолжил: «Немного учился в строительном институте. Бросил. Поступил в школу-студию МХАТа. Потом...»
           И вдруг он вырывается из этого монотонного перечисления и почти тем же тоном, как в гостинице, резко произносит: «Да на кой черт вам факты моей биографии? Родился, вырос? В моей жизни было гораздо больше вопросов и моментов, которые для меня важнее!»
           Только спустя долгое время я понял, что его взорвало мое слово «тоже». Для Высоцкого создание песен «блатного» цикла не было пустой забавой. Эту поистине народную, трагедийную тему он начал разрабатывать почти одновременно с Гроссманом, Жигулиным, Галичем... Они первыми пытались вскрыть этот пласт нашей истории. Недаром Варлам Шаламов писал, что для подлинного правдивого анализа «лагерной» темы нужно по крайней мере пять Львов Толстых и сто Солженицыных.
           Я уверен, что и тогда, и сейчас на вопрос «Почему вы пишете песни о заключенных?» — Высоцкий бы ответил, перефразируя свои слова о военных песнях. «Вопрос этот, по-моему, праздный. Мое поколение не успело побывать в сталинских лагерях, так оно как бы сейчас досиживает свое».
           Обо всем этом я думал позже, а тогда мне стало не по себе, и я ухватился за его последние слова о МХАТе: «В песнях у вас довольно ироническое отношение к МХАТу: «И уж вспомнить неприлично, чем предстал театр МХАТ» и «И еще, как любитель, играю во МХАТе».
           – Нет, это не совсем так, – уже мягче рокочет он. – Ведь я все песни пишу от лица персонажей, которых знаю, придумываю, иногда люблю. Песни, написанные «от меня», вы, наверное, даже не слышали. Я выражаю в них мои проблемы и дела. Некоторые мои песни лирические, но это гражданская лирика, не любовная, – поясняет он, – А МХАТ, действительно, одно время упал.
           Снова пауза, и я спрашиваю:
           – Почему театр не привез «Пугачева», «Гамлета»?
           – В этих спектаклях очень сложное оборудование, а у нас выезд был срочный.
           Я опять отклоняюсь от вопросника: «Почему в «Антимиры» не включаются новые стихи Вознесенского?»
           – «Антимиры» – это целая, неразрывная линия. Мы стараемся его обновлять. Над этим работают Золотухин, я, Хмельницкий. Но в последних стихах Вознесенского нет резко выраженной женской темы. Андрей был ушиблен ею несколько лет назад. А нам очень нужны читабельные стихи для наших женщин-актрис.
           – Музыка на стихи «Антимиров» ваша?
           – Вообще чужих песен я не пою. У Андрея я только музыкально ритмизовал стихи. Это не чисто песни. Певцом я себя не считаю. Да и музыкальная сторона хромает. Некоторые композиторы усматривают в моих песнях однообразность строя, манеры. Другие называют это четким выражением индивидуального стиля.
           Я не отрываюсь от блокнота, а Высоцкий немного наклоняется ко мне. Спрашиваю:
           – Почему вы не записываетесь на пластинках под гитару?
           – Оркестровка песен – не по моей вине, – мрачнеет он. – У нас хотят, чтобы песня выглядела серьезной, солидной. Мол, если под оркестр, то это песня. Первая пластинка из «Вертикали», я считаю, удалась. Ее делали мои ребята буквально на ходу. Хорошие музыканты. Текст звучал, а музыка была только необходимым фоном. Конечно, я понимаю, что оркестровка идет мне в ущерб. А не делать ничего – мне досадно. Главное для меня, в конечном счете, текст. А так я хотел бы записать пластинку с чистой гитарой – скромней, проще, как я хочу.
           – Как вы пишете песни?
           Он отвечает, почти не задумываясь, но так же веско и чуточку рассеянно, как бы вглядываясь в свои слова:
           – Иногда быстро, иногда долго. Темы вертятся, крутятся в голове. Некоторые делаю прямо у стола. Если попадается удачная строчка, то за две-три ночи в среднем песня готова. Но работа идет все время. Записывается – когда как.
           – Сколько вы написали песен?
           – Всего я написал около шестисот песен. Поются из них в основном сто-двести. Многие песни я выбрасываю. Записей не держу. Многое забыл, – произнес он как-то удрученно.
           И продолжил: «Я никогда не писал для кого-то, чтобы это пелось. Начал для друзей, для компании, для наших капустников в студии. То, что они расходились и стали популярными, – не моя вина».
           – Когда вы начали писать? Какая песня самая первая?
           – Пишу с 1961 года. Самая первая – «Татуировка».
           – Нет ли у вас таких песен, от которых вам сейчас хотелось бы отказаться?
           – Ни от одной своей песни я отказаться не могу. Разве только от тех, которые мне приписывают. Среди них есть и хорошие, и откровенная пошлятина. Записывают, хрипят под меня, ругаются матом. Особенно, когда я начинал, лет 12 – 15 назад. Мата в моих песнях нет.
           Я отрываюсь от блокнота и взглядываю на него, и он чуточку смущенно говорит:
           – Ну, иногда, когда уж очень необходимо, все-таки русский язык. Да ведь еще Пушкин по этому поводу говорил, что от плохих стихов не откажешься, потому что они уже тебе приписаны, а от хороших и грех отказаться. Но ни сексуальных, ни чересчур грязных песен я не писал никогда. Все мои песни обязательно сюжетные, имеют основу, характеры – я смотрю, как они держатся, живут.
           – Какая из ваших песен вам особенно дорога?
           Он немного подумал: «Да наверно, каждая. «Банька», «Мы вращаем землю», «Як-истребитель», «Охота на волков». И еще у меня есть много вещей, которые я не спел. В конечном счете, мне решать, что удалось, что не удалось».
           – А вот песня «Про тех, кто в середине» удалась?
           – Нет, считаю, что она получилась невнятная. Ведь в каждой песне должна быть поэзия, какой-то интересный поворот, характер. Если это не удалось – не пою.
           – Как вы относитесь к бардам, самодеятельным авторам?
           – Никак, – безразлично ответил он.
           Я недоуменно поднял глаза. Он повторил:
           – Никак. Поэзии у них почти нет. Исключения крайне-крайне редки.
           Я всегда вспоминаю эти слова, когда сейчас читаю где-нибудь о Центре авторской песни в Москве, почему-то присвоившем себе имя Высоцкого.
           – А Булат Окуджава?
           – Ну, – протянул он протестующе. – Окуджава – не самодеятельный автор.
           – А Галич?
           – О Галиче вы теперь уже не напишете. Да, я любил многие песни Галича. Он – профессионал. Правда, один элемент у него сильный и преобладающий – сатирический. Может, поэтому музыкальный и текстовой отстают. Да меня ведь тоже ругают за однообразность песен. Но ведь они все – разные.
           По его паузе я понял: о Галиче мы не поговорим.
           – А Михаил Анчаров?
           – Да, мне нравилось, когда начинал Анчаров. Были у него интересные вещи. Правда, и пижонство было. Со временем оно переросло и все заслонило. Сейчас он такую... порет, читать и смотреть страшно. Про соседей, ...стыдно даже. А были ведь любопытные вещи.
           Больше года назад одна журналистка в «Комсомольской правде» объявила Михаила Анчарова «духовным отцом» Высоцкого и восхваляла.его фильм «Наши соседи». Пусть она узнает об этом отзыве Высоцкого из 1974 года.
           – Вы пишете постоянно?
           – Страдаю, если не пишется месяцами. Но даже в такие периоды я чувствую, что не стою на месте, что это есть для меня не шаг вперед, а я обретаю новое качество, другое. Нельзя сказать: иду в ногу со временем – это слишком высоко. Просто беспокойство времени, его парадоксы постоянно живут во мне, требуют выражения. А век сумасшедший, что и говорить...
           Вот Булат перестал писать песни. Надо – или писать их, или заниматься другим делом. Он – прозаик. А невозможно, по-моему, писать одновременно и прозу. Вот он пишет для мюзикла («Соломенная шляпка» – Т. Н.). Это уже не есть выражение времени. Они уже перестали быть для него необходимостью.
           – Иногда создается впечатление, что некоторые ваши песни созданы «на публику». Например, китайский цикл.
           Он возмущается: «На публику я не работаю. Песни пишу без расчета на то, что они будут петься. О Китае я написал лет 10 назад, когда там все только начиналось. До вас, к сожалению, это дошло позже. Все мои песни написаны без расчета на то, чтобы они нравились публике. Я никогда не буду писать для «публики», – упрямо и жестко повторяет он.
           – А по заказу я пишу только для кино и театра, – его тон смягчается, и он снова немного наклоняется ко мне. Говорит по-особому увлеченно и быстро. – Но здесь получается интересная вещь. Я пишу как автор текста, музыки, как соавтор сценария. Но вдруг мои песни «не подходят» ни по времени, ни по содержанию. Начинается выхолащивание текста. На него я иду. Пишу новый текст, сокращаю, подгоняю. Вдруг музыку приглашают писать профессиональных композиторов. Получается не хуже, но совсем не то, чего хотел я. Переходим к исполнению. Тут сталкиваются режиссура и автор. Свое видение отдельных моментов исчезает совсем. Предлагают совершенно иное прочтение. А мое отчаяние и трагизм затушевывают. Все исчезает... Что делать? Самому писать для кино, самому писать сценарии, самому сниматься, как Шукшин? Придется, наверно. В этом отношении мне удались только «Вертикаль» и «Я родом из детства». Там я говорил музыкантам, где поставить ударные, как сыграть и т. п. Да, и еще удались первые пластинки военного цикла.
           – Кого вы цените из певцов-исполнителей?
           – Елену Камбурову.
           Следующий вопрос пусть не покажется неожиданным. В фильме «Опасные гастроли» Высоцкий говорит: «Я бы отдал все свои романсы за одну строку «Я помню чудное мгновенье». В сценарии фильма «Звезда пленительного счастья» был Пушкин, и поэтому я спросил:
           – Кто его будет играть?
           Высоцкий пожал плечами.
           – Какой-то молодой актер. Видел снимок с проб: сидит спиной. Похож. Режиссер Мотыль вроде бы хотел взять меня на пробы, но как-то мягко отказали. Не дали. У нас ведь так: тем, кто имеет столкновения с правительством, не дают соприкасаться с этой темой. Повышенная популярность и т. д. Вообще у нас в Госкино, – с горьким сарказмом говорит он, – хотят, чтобы министра играл сам министр, зама – его зам и т. д.
           – Почему не вышел фильм «Интервенция»?
           – Не знаю, – подчеркнуто рассеянно произносит он. – Да и «Опасные гастроли», я думаю, у нас неправильно поняли. Это же совсем другой жанр.
           – Где вы будете сниматься в ближайшее время?
           – Сниматься пока буду мало. Не хочу много на себя брать. В основном это будут небольшие роли с моими песнями. Попытаюсь их сам спеть и сыграть. Буду в основном петь. А тематика фильмов — самая разная. Современные, военные и даже фантастические. А главная моя роль – пока секрет.
           – Не считаете ли вы, что ваш театр уже обрел законченные формы выражения и приостановится в своем развитии?
           – Нет, не считаю. Да что вы, это же самое светлое место в Москве. Последние работы, наоборот, говорят о росте театра: «Товарищ, верь...», «Гамлет», «Деревянные кони».

           – Как пополняется актерский состав вашего театра?
           – Мы работаем в прежнем составе. Новым актерам у нас приходится очень трудно. Надо принимать все правила игры сразу. Здесь и пантомима, и акробатика, и пение, и др. Наш театр, повторяю, растет, и нужны актеры с широким диапазоном, а не типовые. Театральная школа пока таких не готовит. Сложно работать у нас. Нужен разносторонний актер, а главное – нужна полная открытость. Но все же появляются интересные ребята.
           К сожалению, надо оканчивать разговор. Остается 5–7 минут до выхода Высоцкого на сцену.
           – Куда вам писать? – спрашиваю я. – По какому адресу?
           – Писать мне лучше на театр. Москва, Театр на Таганке. Жилья у меня постоянного нет, так, бываю в разных местах. А еще можно писать на машину.
           – Как? – удивляюсь я.
           – Машина у меня есть, – улыбаясь, поясняет он.
           – По какому поводу Вознесенский написал «Реквием оптимистический по Владимиру Семенову, шоферу и гитаристу»? Вы попали в автокатастрофу?
           – Да, был в катастрофе. Перевернулся на кузов, голову разбил, в шоковом состоянии прибежал в приемный покой. Шуму было! А «Реквием» Андрей написал по другому поводу. Когда я кровью обтек. Весь был ею заполнен. Хлестало из меня по-страшному. Ничего, прошло...
           – У вас есть дети?
           – Дети у меня есть. Аркадий и Никита. 9 и 11 лет.
           – Не хотели бы вы приехать к нам, в Казань?
           – Приехать в Казань? Хотел бы, конечно. Но всегда вокруг этого устраивают жуткие ажиотажи. А после этого меня вызывают, пишут статьи и т. п. Что они мне в Новокузнецке устроили, когда я туда ездил, – срывается он, – все эти вещи – ажиотаж, нездоровое любопытство и прочее.
           Я попросил, и Высоцкий охотно, четким своим почерком надписал автографы на конвертах своих пластинок. Я извинился за свою назойливость, объяснив, что десять лет ждал этой встречи. Он понимающе улыбнулся и сказал: «Да ладно, ничего. Жаль вот, что ты не видел наших последних работ. А то прилетай на недельку в Москву – посмотришь?»
           Тут я совсем не мог найти слов. А он уже прощался: «Пора. Пиши. Посмотрим, что получится. Пока, счастливо!»
           Он ушел на сцену, а я – в зал, на балкон. Из двери в дверь. Высоцкий уже был на сцене. Распластав черные руки, он кричал:
           – Я летчик! Да ты знаешь, что такое летчик?
           Смотреть спектакль я не смог. Ушел в гостиницу и сразу же воспроизвел наш разговор по своим записям. Это было 27 июня 1974 года.
           На другой день я уже был в Казани, а в пятницу интервью с Высоцким и отличным фотоснимком В.Зотова было опубликовано в «Комсомольце Татарии». Если у кого-то сохранился этот текст, тот заметит, что несмотря на уверенность: «О Галиче вы не напишете», я вставил в интервью слова из песни Галича «Уходят друзья». Эти строчки сразу заметил только Б.Львович, а Высоцкий – не знаю – может быть, улыбнулся.

<...>

           Газету с интервью я отправил Высоцкому в театр, как и обещал.
           Вы спросите: «А как же репортажи о стройотрядах?»
           Отвечу: были и они, но в том номере их вряд ли кто заметил.

Н.Тиунов
«Комсомолец Татарии» (Казань) 22 января 1989 г. С. 6 – 7.

           На снимках: В.Высоцкий в спектакле «Антимиры»; В.Высоцкий и Ю.Любимов в Набережных Челнах. (Снимки 1974 года).

Фото В.Зотова.

Ведущий рубрики
В. Дузь-Крятченко